Part I

The Church New Year approaches on September 1/14 — the day on which the Church liturgically commemorates the creation of the world. In connection with this feast, we begin here a reflection on a question that sooner or later confronts every thinking Christian: how are we to understand the biblical teaching on creation and the Fall alongside what science tells us about billions of years of cosmic history? Part I appears below; the conclusion will follow in the September issue, timed to the feast of the Church New Year itself.

A Brief Preface from the Author

These reflections arose as an attempt to offer a response to the problem that every thinking Orthodox Christian sooner or later encounters. I offer it to the reader with caution and humility — fully aware that I am proceeding here partly at my own risk. I am not an experienced theologian, and the last thing I would want is for these thoughts to result in heresy.

I should note that reflection on time as something not absolute but created and relative is not only a theological intuition. Modern science and philosophy are also moving away from the Newtonian concept of absolute time. This theme has penetrated even popular culture — one need only recall a number of well-known films of recent decades in which the nature of time is called into question. Perhaps here an unexpected point of contact opens up between contemporary scientific thinking and Christian theological inquiry.

Finally, I must caution the reader: the language of this text is at times more categorical and polemical than strict theological reasoning would require. This is intentional — for the sake of clarity, so that the devout reader might more easily grasp the point. Where I speak in affirmative terms, please read: “so it seems to me,” “this is how I am inclined to think.” This is an invitation to reflection, not a pronouncement of judgment.

I ask you, as much as possible, to read carefully — and if needed, to re-read — as I may not have managed to express everything with sufficient clarity… and please do not judge me too harshly.

* * *

There is a question that every thinking person in the Church eventually asks — and rarely receives a satisfying answer to. On one hand, he hears that the world was created “very good,” that death entered through sin, that all creation groans and awaits deliverance from corruption. On the other hand, he knows that the earth is billions of years old, that long before man, creatures lived and died, that dinosaurs hunted and went extinct tens of millions of years before the first human being. These two bodies of knowledge collide within him. It seems one must cancel the other.

I want to suggest that this collision is an illusion — not because we will “reconcile” faith and science with a cheap concession, but because the question itself is usually wrongly framed.

Three Positions — One Shared Problem

While the Church dogmatically confesses God as the Creator of all things, she has never issued a dogmatic definition concerning the precise process by which the world came into being. Different positions therefore exist within her, and this is legitimate. Let me name the main ones.

Strict creationists insist on a literal reading of the Six Days: six days of creation, a historical Adam, no death before the Fall. Behind this position stands something precious — a firm confession that death is an enemy, not a norm, that corruption was never part of God’s design. This is not naïveté; it is theological faithfulness. The weakness is that sustaining this position requires engaging in scientific debate on someone else’s ground — and that is not always easy terrain for theology.

Evolutionary creationists accept the scientific account of the origin of species, seeing in evolution the action of God creating through process. They are honest before the created world, unafraid of science, and preserve the greatness of a Creator who works through time. Their weakness: it becomes difficult to maintain a historical Adam and to explain how death can be “the last enemy” (1 Cor. 15:26) if it has always existed, long before any sin.

There is a third path, closely tied to the first — so-called “scientific creationism,” the attempt to demonstrate creation by scientific means. The intention is noble, but here too the pieces do not always fit: the scientific arguments of this camp often fail to withstand scrutiny.

What do all three positions share? Each of them, in its own way, measures the Fall by linear chronology. They argue only about where on the timeline to place the flag marked “Adam’s sin.” But what if that very timeline is already on this side of the Fall?

Where We Go Wrong in Framing the Question

The Fall is not an event inside time. More precisely: it is the event that left creation in time — without God.

Before the Fall, the world existed in God and through God. Time existed — but it was filled with the Source of life, held in fullness. Sin did not insert death into an already existing order of things. It left creation alone with time, without the One who filled that time with life. And time, left to itself, became corruption.

To ask, therefore, “did dinosaurs appear before or after the Fall” is to measure a cause by the very yardstick that the cause itself creates. It is like asking where in space the cause of space is located. The question is grammatically correct — but meaningless. To put it very simply — even crudely — one might say: the dinosaurs appeared with the Fall. Not before it in time, but through it.

Here it is worth recalling St. Maximus the Confessor. He distinguished in every created thing its logos — God’s eternal design for it, unchanging and indestructible — and its tropos, its manner of existence, the way that design actually subsists in reality. Sin did not damage the logoi of creation — God’s design for the world remained whole and holy. But it corrupted the tropos, the mode of being. Corruption, disintegration, the one-way flow of time toward death— these are features not of the original design, but of a damaged mode of existence.

The universe was refashioned to the measure of fallen Adam. God, in His condescension, fitted the cosmos to the man who could no longer be contained within the primordial world.

And time, I think, is no hindrance to God here.

Part II

“This Is What It Looks Like — Without Me”

The Fall is a restarting of the universe in the mode of «without Me.» Not an event within the history of the world, but a restarting of history itself: creation is reassembled anew, yet now as if God were not in it. And being «as if without God» can look only one way — as evolution: the struggle for existence, selection through death, blind chance.

Here, I believe, the central image is born.

The fallen world is a world in a state of separation from God. Not a world from which God has departed — He does not depart, for even the fallen world is sustained by Him. But a world that has rejected life in Him and been left to live by its own fallen will. God, as it were, says to creation: this is what it looks like — without Me.

The struggle for existence, selection through death, the survival of the fittest, billions of years of creatures consuming one another — this is not the Creator’s original design. This is the face of being left to itself. The entire cosmos, not only man, bears the mark of the Fall.

But here we must guard against one extreme. «Without Me» does not mean that the world is somewhere wholly abandoned by God, become entirely self-standing and godless — to think so would be an error, for even the fallen world is held in being by God and without Him would vanish into nothing. The very world that groans in its separation from God also bears witness to Him: «the invisible things of Him… from the creation of the world are clearly seen, being understood by the things that are made» (Rom. 1:20) — and at the same time, «the whole creation groaneth and travaileth in pain together until now» (Rom. 8:22). One and the same creation both reveals the Creator — in its design, in its logoi — and groans in its separation from Him in its fallen state. (And this very groaning, this very incompleteness of the fallen world, is itself a witness to God: as an empty place bears witness to the one who should have been there.) The truth dwells somewhere between these two words, merging with neither and departing from neither. In this there is an apophatic quality: like the greatest mysteries of the Church (for instance, the teaching of the two natures in Christ), it is more surely guarded by what we refrain from asserting than by what we dare to affirm.

On the Limit of Every Description

Evolution, then, does not refute faith. It describes what the world looks like in a state of separation from God. Or, in words that seem to me most precise: the Fall did not merely introduce death into the world — it brought into being the very temporal order in which death became the law of life. Evolution is the history of that order.

This world can be studied and described. But any description of it is a description of the fallen world — not the world as first created.

This is not a reproach to anyone. It is simply the marking of a boundary. The world before the Fall, the world of a different mode of time, lies beyond any method by definition. Of that world, only Revelation speaks.

A Stone Cast into the Waters of Time

If we ask not merely what existed before the Fall and what came after, but how the Fall itself changed the very nature of time, then perhaps one image may help — offered, I confess, with some daring.

The Fall of man — the center and priest of creation — is like a stone cast into the waters of time. The wave spreads in every direction: reaching back to the very beginning, and there laying a new beginning suited to man’s fallen condition — a development without God, a godless evolution (which, in this sense, bears witness to sin itself) — and reaching forward to the very end, to that moment when “there should be time no longer” (Rev. 10:6). But this whole image holds only because time is understood here not as an absolute, but as part of creation itself. Otherwise, the very question — «how could the event of the Fall determine the entire history of the world that preceded it?» — would remain unresolvable.

Sin wounded the very beginning of creation. Man found himself without God — as if from the very beginning. And in the place of God — an immense span of godless time: the whole of evolution.

The Missing Beginning

Something unexpected can be noticed here. The long span of evolution — billions of years of struggle, death, and extinction — is usually taken as a threat to faith, as something that argues against Holy Scripture. But in light of everything said above, the matter turns out otherwise. Recall the verse: «And God said, Let the earth bring forth the living creature after his kind» (Gen. 1:24). Evolution might be pictured as that very same verse, but with its beginning removed — as a consequence of the Fall: «…let the earth bring forth the living creature…» — now without «And God said.» The same process — the earth bringing forth living things — but without the Word, without the command, without the One standing at the beginning. And then, the longer, more complex, and more merciless this process turns out to be, the more clearly it shows what creation looks like when left without its Word.

One further, final touch is needed here. Man was created not by this word, but by another — «And God said, Let us make man in our image, after our likeness» (Gen. 1:26). Yet the holy fathers, interpreting the words of the psalm, «man being in honour understandeth not: he is like the beasts that perish» (Ps. 49:12, 20 [48:13, 21 in the Septuagint numbering]), teach that through the Fall, man, having ceased to follow his Archetype, did indeed become like the unreasoning creatures. And in this light it becomes clear why the verse concerning the creatures of the earth — Genesis 1:24, and not Genesis 1:26 — now applies to man as well: not because he ceased to be the image of God, but because in his fallen state he took on the same trait as the wordless creature — a life running its course without the Word audible within it.

In Place of a Conclusion

Let me be honest: what is offered here is not “Church teaching” in a dogmatic sense. The Church teaches that God is Creator, that man was made in His image, that he fell and is saved in Christ. How exactly the time of the fallen world is ordered — this she leaves to our reverent reflection.

And yet this reflection is not idle. It removes a false choice — “either faith or reason” — in which so many people lose one or the other. It restores to the Fall its true cosmic scale: not a minor transgression by two people in a garden, but a catastrophe that determined the very mode of being of the created world.

And then the reverse becomes clearer — the Resurrection of Christ. If the Fall left creation in time without God, then the Resurrection is the return of God into creation — and the beginning of a new mode of being, where “time shall be no more” (Rev. 10:6). Dinosaurs, for all their ancient vastness, bear witness to one thing: the whole world, in all its depth and age, groans and awaits that Deliverance which has already begun in the empty Tomb.

Very Rev. Evheniy Protsenko,
2026

Author’s Note (Addendum)

After completing these reflections, I came upon a lecture by the paleontologist Alexander Khramov (Candidate of Biological Sciences, of the Paleontological Institute of the Russian Academy of Sciences), recorded as a conversation with the philosopher Alexei Gaginsky. There they discussed the concept of Alterism (from the Latin alter — «other,» «different»): a theological approach according to which the world originally created by God was fundamentally different from the one we observe today, and the whole observable universe — including the evolutionary process — already exists on this side of the Fall. This approach has roots in the Eastern Fathers, among them St. Gregory the Theologian, St. Gregory of Nyssa, and St. Maximus the Confessor; in our own time Bishop Basil (Rodzianko) came close to it in his book The Theory of the Decay of the Universe and the Faith of the Fathers (Moscow: Palomnik, 1996), and it has been developed systematically by Alexander Khramov in The Ape and Adam: Can a Christian Be an Evolutionist? (Moscow: Nikeya, 2019).

To my surprise, all this turned out to lie remarkably close to the direction in which my own thoughts had independently been taking shape — so what is offered here probably belongs simply to the broader tradition of alterism, if with a somewhat different placement of emphasis. (And perhaps these notes might help make the intuition underlying that tradition more accessible.) Where that tradition describes two states, before and after the Fall, I have tried to dwell on the transition itself: not only that the world became other, but how the Fall gave rise to the very order of time within which all the history studied by science unfolds. (Admittedly, I really do offer only an image here.)

I was struck to find that Gaginsky, near the end of the conversation, sensed a similar incompleteness and pointed toward the same ground. Reflecting on this, he turned, following Bergson and Heidegger, to the difference between objective, linear time and a deeper, more authentic time, and suggested that the passage from one state to another might be understood as a passage from one temporal regime to another. He even remarked that an article could be written on the subject in connection with Alterism, though he did not pursue it further (as far as I know). If the present reflection has any worth, it is perhaps as one small attempt to take up that open question.

What matters most, in the end, is a single conviction: time is not an absolute. It is created, subject to God, and cannot serve as the final framework for understanding reality. When we quietly take linear time — time that runs toward death — to be the only horizon of being, we begin to grant it what belongs to God alone; and to absolutize time is, in a subtle way, to deify it, which the Christian faith cannot allow. That time is created, and therefore not absolute, is no novelty: it is, in essence, what the Fathers of the Church testified to long before these modern debates arose.

Небольшое предисловие от автора

Эти размышления появились как попытка предложить решение проблеме, с которой рано или поздно сталкивается каждый думающий православный христианин. Я предлагаю его читателю с осторожностью и смирением — отдавая себе отчёт в том, что иду здесь отчасти на свой страх и риск. Я не опытный богослов-специалист, и последнее, чего бы я хотел — это чтобы из этих мыслей получилась ересь.

Замечу, что размышление о времени как о чём-то не абсолютном, а тварном и относительном — это не только богословская интуиция. Современная наука и философия также отказываются от ньютоновского абсолютного времени. Эта тема проникла даже в популярную культуру — достаточно вспомнить ряд известных художественных фильмов последних десятилетий, где природа времени ставится под вопрос. Быть может, здесь открывается неожиданная точка соприкосновения между современным научным мышлением и христианским богословским поиском.

Наконец, должен предупредить: язык этого текста местами более категоричен и полемичен, чем того требует строгое богословское рассуждение. Это сделано намеренно — ради ясности, ради того, чтобы благочестивый читатель мог легче уловить суть. Там, где я говорю утвердительно — прошу читать: «так мне представляется», «так я склонен думать». Это приглашение к размышлению, а не вынесение приговора.

Прошу вас по возможности читать внимательно (если нужно — перечитывать), так как я, возможно, не смог всё достаточно чётко сформулировать… и не судите меня строго.

* * *

Часть I

Есть вопрос, который думающий человек в Церкви рано или поздно задаёт себе — и редко получает удовлетворительный ответ. С одной стороны, он слышит: мир сотворён «добро зело», смерть вошла через грех, вся тварь стенает и ждёт избавления от тления. С другой — он знает, что земле миллиарды лет, что задолго до человека жили и умирали существа, что динозавры охотились и вымирали за десятки миллионов лет до первого человека. И эти два знания сталкиваются в нём. Кажется, одно должно отменить другое.

Я хочу предложить, что это столкновение — мнимое. Но не потому, что мы «примирим» веру и науку дешёвой уступкой. А потому что сам вопрос, как правило, ставится неверно.

Три позиции — и общая проблема

Исповедуя Бога Творцом всего сущего, Церковь тем не менее не дала догматического определения о том, каким именно путём мир пришёл в бытие. Поэтому внутри неё существуют разные позиции, и это законно. Назову основные.

Строгие креационисты настаивают на буквальном чтении Шестоднева: шесть дней, исторический Адам, смерти до грехопадения не было. За этой позицией стоит нечто драгоценное — твёрдое исповедание того, что смерть есть враг, а не норма, что тление не входило в Божий замысел. Это не наивность, это богословская верность. Слабость же в том, что для удержания этой позиции приходится вступать в научный спор на чужом поле — а это поле, на котором богословие не всегда чувствует себя уверенно.

Эволюционные креационисты принимают научную картину происхождения видов, видя в эволюции действие Бога, творящего через процесс. Они честны перед сотворённым миром, не боятся науки, хранят величие Творца. Их слабость: трудно удержать историчного Адама и объяснить, откуда смерть как «последний враг» (1 Кор. 15:26), если она была всегда и до всякого греха.

Есть и третий путь, тесно связанный с первым, — так называемый «научный креационизм», попытка доказать сотворение мира научными методами. Намерение благородное, но и здесь концы с концами сходятся не всегда: научные построения этого лагеря нередко не выдерживают проверки.

Что объединяет все три позиции? Все они — каждая по-своему — меряют грехопадение линейной хронологией. Спорят лишь о том, в какую точку на оси времени поставить флажок «грех Адама». А что, если сама эта ось уже по эту сторону грехопадения?

Где мы ошибаемся, ставя вопрос

Грехопадение — не событие внутри времени. Точнее: это событие, которое оставило тварь во времени без Бога. (Можно сказать, что это событие, случившееся с самим временем.)

До отпадения мир существовал в Боге и через Бога. Время было — но оно было наполнено Источником жизни, удержано в полноте. Грех не «вставил» смерть в уже существующий порядок вещей — он оставил тварь наедине со временем, без Того, Кто это время наполнял. И время, предоставленное самому себе, стало тлением.

Поэтому спрашивать «динозавры появились до или после грехопадения» — значит мерить причину той меркой, которую сама причина и создаёт. Это всё равно что спрашивать, где в пространстве находится причина пространства. Вопрос грамматически правильный — но бессмысленный. Если сказать совсем просто — быть может, даже грубо — динозавры появились вместе с грехопадением. Не раньше него во времени, а через него.

Здесь уместно вспомнить преподобного Максима Исповедника. Он различал в каждой вещи логос — Божий замысел о ней, неизменный и неуничтожимый — и тропос, образ существования, то, как этот замысел существует на деле. Грех не повредил логосы творения — Божий замысел о мире остался цел. Но он исказил тропос, способ существования. Тление, распад, одностороннее течение времени к смерти — это черты не первозданного замысла, а повреждённого образа бытия.

Вселенная была перекроена под мерку падшего Адама. Бог, в Своём снисхождении, приладил космос к человеку, который сам уже не мог вместиться в первозданный мир.  

И, думаю, время Богу здесь не помеха.

Часть II

«Вот так — без Меня»

Грехопадение — это перезапуск вселенной в модусе «без Меня». Не событие внутри истории мира, а перезапуск самой истории: творение пересобирается заново, но уже так, как если бы Бога в нём не было. А бытие «как если бы без Бога» и может выглядеть только одним образом — как эволюция: борьба за существование, отбор через смерть, слепая случайность.

Здесь и рождается, на мой взгляд, ключевой образ.

Падший мир — это мир в состоянии отпадения от Бога. Не мир, из которого Бог ушёл — Он не уходит, ибо даже падший мир держится Им. Но мир, который отверг жизнь в Нём и был оставлен жить своей отпавшей волей. Бог как бы говорит творению: вот так — без Меня.

Борьба за существование, отбор через смерть, выживание сильнейшего, миллиарды лет пожирания одного другим — это не первозданный замысел Творца. Это лицо бытия, предоставленного самому себе. Весь космос, а не только человек, несёт на себе печать отпадения.

Но здесь нужно остеречься одной крайности. «Без Меня» не значит, что мир где-то вовсе покинут Богом и стал совершенно самостоятельным и безбожным, — так думать было бы ошибкой, ибо даже падший мир держится Богом и без Него исчез бы в ничто. Тот же самый мир, что стенает о разлуке с Богом, он же и свидетельствует о Нём: «невидимое Его… от создания мира через рассматривание творений видимо» (Рим. 1:20) — и одновременно «вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим. 8:22). Одно и то же творение и являет Творца — в своём замысле, в своих логосах, — и стенает о разлуке с Ним в своём падшем состоянии. (И самое стенание это, самая неполнота падшего мира — тоже свидетельство о Боге: как пустое место свидетельствует о том, кто должен был здесь быть.) Истина обитает где-то между этими двумя словами, не сливаясь ни с одним и не покидая ни одного. В этом есть своя апофатика: как и величайшие тайны Церкви (например, учение о двух природах во Христе), она вернее ограждается тем, о чём мы отказываемся судить, чем тем, что дерзаем утвердить.

О пределе любого описания

Эволюция, таким образом, не опровергает веру. Она описывает, как выглядит мир в состоянии отпадения от Бога. Или, словами, которые мне кажутся наиболее точными: грехопадение породило не просто смерть в мире — оно породило сам тот временной порядок бытия, в котором смерть стала законом жизни. Эволюция — история этого порядка.

Этот мир можно изучать и описывать. Но любое его описание — описание падшего мира, а не первозданного.

Это не упрёк и не похвала в чей-либо адрес. Это просто обозначение предела. Первозданный мир, мир до отпадения, мир иного образа временности — он за пределами любого метода по определению. О нём говорит только Откровение.

Камень, брошенный в воду времени

Если спросить не только о том, что было до грехопадения и что стало после, но о том, как само грехопадение изменило саму природу времени, — то, быть может, поможет один образ, предлагаемый, признаюсь, не без дерзновения.

Грехопадение человека — центра и священника творения — подобно камню, брошенному в воду времени. Волна расходится во все стороны: достигая самого начала — и полагая там новое начало, соответствующее падшему состоянию человека, развитие без Бога, без-божную эволюцию (которая в этом смысле сама свидетельствует о грехе), — и достигая самого конца, до того мгновения, когда «времени уже не будет» (Откр. 10:6). Но весь этот образ становится возможным лишь потому, что время понимается здесь не как абсолют, а как часть самого творения. Иначе сам вопрос — «как событие грехопадения могло определить всю предшествующую ему историю мира?» — оставался бы неразрешимым.

Грех повредил само начало творения. Человек оказался без Бога — как бы от самого начала. И вместо Бога — бесконечное безбожное время, вся эволюция.

Изъятое начало

Здесь можно заметить нечто неожиданное. Обыкновенно долгую эволюцию — миллиарды лет борьбы, смерти и вымираний — воспринимают как угрозу вере, как то, что спорит со Священным Писанием. Но в свете всего сказанного дело оборачивается иначе. Вспомним стих: «И сказал Бог: да произведёт земля душу живую по роду её» (Быт. 1:24). Эволюцию можно представить как тот же самый стих, но с изъятым — вследствие грехопадения — началом: «…да произведёт земля душу живую…», уже без «И сказал Бог». Тот же процесс — земля производит живое, — но без Слова, без повеления, без Того, Кто стоит в начале. И тогда чем длиннее, сложнее и безжалостнее оказывается этот процесс, тем яснее он показывает, каково творение, оставшееся без своего Глагола.

Необходим ещё один, последний штрих. Человек сотворён не по этому слову, а по другому — «И сказал Бог: сотворим человека по образу Нашему по подобию Нашему» (Быт. 1:26). Но святые отцы, толкуя слова псалма «человек, в чести будучи, не уразумел; уподобился скотам несмысленным» (Пс. 48:13, 21), говорят, что через грехопадение человек, переставший следовать своему Первообразу, действительно уподобился бессловесной твари. И в этом свете становится понятно, почему стих о земных тварях — Быт. 1:24, а не Быт. 1:26 — относится теперь и к человеку тоже: не потому, что он перестал быть образом Божиим, но потому, что в своём падшем состоянии он усвоил ту же черту, что и бессловесная тварь, — жизнь, идущую своим чередом без слышимого в ней Слова.

Вместо заключения

Скажу честно: изложенное здесь — не «учение Церкви» в догматическом смысле. Церковь учит, что Бог есть Творец, что человек создан по образу Божию, что он пал и спасается во Христе. Как именно устроено время падшего мира — она оставляет нашему благоговейному размышлению.

И всё же это размышление не праздно. Оно снимает ложный выбор — «либо вера, либо разум» — в котором столько людей теряют либо одно, либо другое. Оно возвращает грехопадению его подлинный космический масштаб: не мелкий проступок двух людей в саду, а катастрофа, определившая сам образ бытия тварного мира.

И тогда яснее становится обратное — Воскресение Христово. Если грехопадение оставило тварь во времени без Бога, то Воскресение есть возвращение Бога в тварь — и начало нового образа бытия, где «времени уже не будет» (Откр. 10:6). Динозавры, при всей своей древности, свидетельствуют об одном: весь мир, во всю свою глубину и древность (ветхость), стенает и ждёт того Избавления, которое уже началось в пустом Гробе.

Прот. Евгений Проценко, 2026

Примечание (дополнение) автора

Уже завершив эти размышления, я познакомился с лекцией палеонтолога Александра Храмова (кандидата биологических наук, сотрудника Палеонтологического института РАН), записанной в беседе с философом Алексеем Гагинским. В ней обсуждалась концепция альтеризма (от лат. alter — «иной, другой»): богословского подхода, согласно которому сотворённый Богом мир был принципиально иным, нежели тот, который мы наблюдаем сейчас, а вся наблюдаемая нами вселенная — включая эволюционный процесс — существует уже по эту сторону грехопадения. Этот подход имеет корни у отцов Восточной Церкви — среди них святители Григорий Богослов, Григорий Нисский, преподобный Максим Исповедник; в наше время близко к нему подошёл епископ Василий (Родзянко) в книге «Теория распада вселенной и вера отцов» (М.: Паломник, 1996), а систематически он развит в книге Александра Храмова «Обезьяна и Адам. Может ли христианин быть эволюционистом?» (М.: Никея, 2019).

К моему удивлению, всё это оказалось очень близко тому направлению, в котором самостоятельно складывались мои собственные мысли, — так что предлагаемое здесь размышление, вероятно, просто принадлежит более широкой традиции альтеризма, разве что с несколько иной расстановкой акцентов. (И, возможно, эти заметки помогут сделать лежащую в её основе интуицию более доступной.) Там, где эта традиция описывает два состояния — до и после грехопадения, — я попытался остановиться на самом переходе: не только на том, что мир стал иным, но и на том, каким образом грехопадение породило сам тот порядок времени, внутри которого разворачивается вся изучаемая наукой история. (Правда, я действительно предлагаю лишь некий образ.)

Меня поразило, что и сам Гагинский под конец беседы почувствовал ту же недосказанность и указал на ту же почву. Размышляя об этом, он обратился, вслед за Бергсоном и Хайдеггером, к различию между объективным, линейным временем и временем более глубоким, подлинным, и предположил, что переход из одного состояния в другое можно понять как переход из одного темпорального режима в другой. Он даже заметил, что на эту тему можно было бы написать отдельную статью, соотнеся её с альтеризмом, — хотя сам эту мысль дальше не развил (насколько мне известно). Если у настоящего размышления и есть какая-то ценность, то, быть может, лишь как одна небольшая попытка отозваться на этот открытый вопрос.

Важнее же всего, в конце концов, одно убеждение: время не является абсолютом. Оно тварно, подчинено Богу и не может служить окончательной рамкой для понимания реальности. Когда мы незаметно принимаем линейное, «текущее к смерти» время за единственный горизонт бытия — мы начинаем наделять его тем, что принадлежит одному лишь Богу; а абсолютизация времени есть своего рода его обожение, несовместимое с христианским мировоззрением. То, что время тварно и потому не абсолютно, — не богословская новинка: это, по существу, то, о чём отцы Церкви свидетельствовали задолго до всех этих споров.

Christ is risen!

Dear brothers and sisters, today we hear from the Gospel of John the theologian how Jesus appeared to his disciples after his Glorious Resurrection.

And then we read:

But Thomas (who was called the Twin), one of the twelve, was not with them when Jesus came. So the other disciples told him, “We have seen the Lord.” But he said to them, “Unless I see the mark of the nails in his hands, and put my finger in the mark of the nails and my hand in his side, I will not believe.”

Thomas, whom people gave this second name Unbelieving… But what kind of unbelief it was, and what kind of person Thomas was?

Before the Passions when it was not a secret, that Jews decided to kill Christ, and because of His intention to go to Jerusalem, when the apostles came to realize what it meant for them, Thomas said: “Let us also go, so that we may die with him.” So, he was ready and even calling others to die with the Lord!

He perceived that this is the God of Love, as he gives His life for the people sinners, and Thomas was ready to humble himself with the Lord even to death with him, so Thomas had a good foundation for his faith.

But we still call him Unbelieving, just traditionally, in some of our liturgical texts (just like we call the younger son of the father who repented – a prodigal son, though he is now a penitent son), and today we think about the faith… And how did the unbelieving becomes believing.

So, the question is: “What can bring us to faith?”

And, ultimately, there’s no answer to this question, as it is a mystery… and only God can bring us to faith in Him… In anyone’s own, unique way… and by His all-conquering mercy. But still… He invites everyone, He “wants all people to be saved and to come to a knowledge of the truth” (Tim. 2, 4).

What can bring us to faith?

Let us try to think over the familiar (in both meanings of this word), familiar things of this world, that we all might have gone through in one or the other way. (Or we have heard it from someone, or some talks or stories…)

This is about families, about children and parents… The children, that come from their parents and certainly do see them, or at least, know about their existence…

But do they always respect and love their parents. Yes, they see, and they touch, but do they always follow the advice of their parents, even if that advice is vital for them?

We look at the families where love and respect reign; it seems easy and natural, but when parents, driven by love, have to often make their children do many things, those children, not having enough life experience,  but they humble themselves, and, as they feel it, sacrifice somethings, and they ‘suffer it for now’, so that actually – to be helped by the parents.

There must be respect, there must be love and meekness, for the parents to help them!

Thomas was ready to die with the Lord – The Lord brought him to faith in Him.

It could be different and unique but, it will always be some kind of sacrifice. God is Love, and Faith is always love! Love – is always based on meekness.

And due to what happened to Thomas, we are reasoning about the holy faith, our faith in God, and see why it was revealed to Thomas.

Because we could remember another kind of people who both saw Christ and heard the Gospel proclamation (and remember also the elder son from the parable of the Prodigal Son…), yet remained unbelievers, or as the yesterday’s Gospel says, ‘but some doubted’ (some of those who actually saw Christ risen). The first among them were the Pharisees and Sadducees, who understood Who stood before them, Who had come into this world. These people of the Scriptures, who knew the prophecies well, did not accept Christ. They just did not want God Who is meek, Who is Love… And we should be very careful not to fall into the same temptation, which is not always easily noticeable, and could also me of many kinds…

And also today we, due to the Thomas blessed disbelief, and for our paschal joy to be perfect (so to say, even more than we have heard at the Paschal night from St. John’s Chrysostom’s sermon), we hear a special blessing, one more beatitude, we could say (or, as some preachers say, making us even more blessed than the apostles):

Blessed are the poor in spirit, Blessed are those who mourn, Blessed are the meek,  Blessed are those who hunger and thirst after righteousness…

And the “tenth beatitude” (our “hidden knowledge”) – “Blessed are those who have not seen and yet have come to believe.”

Provided we have the love and meekness of Thomas, and the due respect as a good child, humbly presuming, that just for now we cannot see or understand some things. Amen!

Christ is risen!!!

We have heard again today in the Gospel reading several words, which express the whole meaning of Christian life: Repent, for the Kingdom of Heaven has drawn near (or at hand). This is how Saint John the Baptist taught, and with these words Christ began to preach today.

The Savior came out to preach after John the Baptist was imprisoned: first, people themselves had to do everything they could! And John the Baptist was attracting such people, and is now representing such people.

He, who bore the signs of repentance on and in himself, completed his ministry, and then the time has come for God, who became Man, to start acting.

And now Christ from Judea, where He appeared as One of the Trinity, at the Jordan at Baptism, goes to Galilee, and preaches there.

“The land of Zebulun and the land of Naphtali, by the way of the sea, beyond the Jordan, Galilee of the Gentiles…”

He goes to those who are more open to His word.

“The people who sat in the darkness have seen a great light, and upon those who sat in the region and shadow of death Light has dawned.”

The Galileans were simple people, they were less taught of the Law of God, but there was less distance between what they knew and what they did. That is why Christ begins his preaching among them. (We know that all twelve apostles and almost all of Christ’s disciples during His earthly life were from Galilee. This fact is actually sad, isn’t it?)

However, the second Gospel we’ve read reveals the most essential side: Zaccheus was not Galilean, but like those people (of Galilee of the Gentiles) who felt their half-paganism, he felt guilt for behaving obviously treacherous – both of them thus having obtained this salvific meekness, to listen to the chastisement (accusation) of God and their conscience, and repent…

Repent means change. The word repentance means change of mind, change of heart; and only from there does life itself changes, that is, our actions, words and deeds.

But “repent” also means – to see, as we should clearly see, what we should change, or rather should let the Lord change it in us!

If these words were said to the Jews, that means, they had already had the way to see. That means they have already been given the eyes to see.

What are those eyes?

First of all, these are the commandments they had been given!

“Painstaking fulfillment of the commandments teaches man about his weakness” (4:9)

We can see that the vision of St. John the Baptist (or the vision, the spiritual eyesight of St. Mary of Egypt) led them to the wilderness, the dessert of repentance. The vision of Zaccheus lead the Lord into his house!

But the “healthy” (cf. Mt 9:12) have no need of a physician, and no need of Christ. The vision of the “healthy” (or, spiritually self-sufficient), though they saw and had the same commandments, led them to the cursing of Christ, to the council that betrayed Christ to the Romans for crucifixion… The “healthy” crucify Christ.

We could also try to remember and listen what St. John replied to those who asked him what to do to repent. The advice written in the Gospel (and also read during these days) is as follows:

“Collect no more than what is appointed for you.” And:

“Do not intimidate anyone or accuse falsely, and be content with your wages.”

Two things: temperance in our life and mercy to our neighbour…

We do not get instant rewards from God for doing His commandments, or for living according to our conscience (which is however quite weak), or for being loving to those who hate us (maybe just at the moment of their or our weakness…). They can be self-rewarding, but they can as well lead to an even harder temptation…

What the effort in fulfilling the commandments does – is help open our spiritual eyes, and enable us to really see who and where we are. There is no other way to recognize our infirmities — no one can simply “teach” us about them. On the contrary, many (of this world) would try to blur our spiritual sight… , and we are often not at all inclined to resist it.

The fulfillment of the commandments reveals the ailments (diseases) of the soul and spirit.

Without this foundation, no other virtues are possible. Moreover, virtues themselves, without spiritual poverty, can lead a person into a very dangerous state — into vanity, pride, and other sins…

On the other hand, the words that we have heard today sound so simple, as if this (this foundation) is the only thing necessary, and the Kingdom of Heaven is as near as at hand for those who repent. Amen.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Продолжая праздновать великое и спасительное таинство Боговоплощения, Святая Церковь в нынешний день обращает наше внимание не только на само Рождество Христово, но и на тех людей, которые в особой близости послужили этой тайне. Сегодня мы молитвенно вспоминаем праведного Иосифа Обручника, святого царя и пророка Давида и святого апостола Иакова, брата Господня.

Прежде всего Церковь вспоминает святого царя Давида. Он почитается сегодня не просто как далекий предок по плоти, но как царь того духовного мира, в котором рождается Спаситель. Мир же земной, в момент Рождества Христова, оказался равнодушным ко Христу. Он был занят переписью своих подданных, заботами о власти, порядке и числах — и именно это равнодушие стало причиной тех великих неудобств, которые испытало Святое Семейство. Не нашлось места в доме — и Господь рождается в пещере, в хлеву.

Еще резче противостояние этого мира Христу проявилось в лице царя Ирода. Услышав о Рождении Царя Иудейского, он сразу пожелал убить Младенца. Не в силах достичь цели, он в бессильной злобе приказал истребить всех младенцев Вифлеема, взяв их как бы в заложники своей ненависти ко Христу.

И совсем иным был дух святого царя Давида. В Писании сказано, что не было в Израиле царя столь угодного Богу, как Давид. И это не из-за безгрешности — мы знаем его падения, — но из-за его сердца. Достаточно вспомнить, как царь Саул, узнав, что по воле Божией Давид станет царем вместо него, возненавидел его и стал преследовать по всему Израилю. Несколько раз Саул оказывался в полной власти Давида — на расстоянии вытянутой руки. И каждый раз Давид отказывался поднять руку на помазанника Божия.

Более того, когда после смерти Саула один человек прибежал к Давиду с радостью, надеясь получить награду за эту весть, Давид повелел казнить его — за то, что он осмелился радоваться смерти помазанника Божия, хотя Саул был уже отвергнут Богом и был личным врагом Давида. Вот почему Церковь до сих пор ежедневно молится его покаянными псалмами и в течение нескольких недель прочитывает всю Псалтирь — как школу покаяния и смирения сердца.

Сегодня Церковь также чтит праведного Иосифа Обручника, супруга Пресвятой Богородицы. Его праведность состояла прежде всего в милости, которая превосходит закон. Когда он узнал о беременности Марии, он, будучи праведным по Закону, имел обязанность обличить Ее. Но он предпочел милость закону — «милости хочу, а не жертвы». Он не захотел предать Божию Матерь позору и суду, хотя по человеческому рассуждению имел на это право.

Эта же праведность проявилась и в его заботе о Богомладенце. Получив откровение свыше, Иосиф вместе с Божией Матерью и Младенцем бежит в Египет, спасаясь от жестокости Ирода. Пустыня — безводная, опасная, населенная хищными зверями — приютила Святое Семейство. Пустыня стала защитой для тех, кто был гоним миром.

В эти же святые дни Церковь вспоминает и святого апостола Иакова, брата Господня. По свидетельству Предания, он был сыном Иосифа от первого брака и сопровождал Святое Семейство в бегстве в Египет, служа Богомладенцу, Божией Матери и праведному Иосифу. После Вознесения Господня Иаков стал первым Иерусалимским епископом, пользовался глубоким уважением не только у христиан, но и среди иудеев. Он принял мученическую смерть за Христа, будучи сброшен с крыла Иерусалимского храма за то, что открыто исповедовал Богочеловечество Иисуса Христа.

Эти три человека — Давид, Иосиф и Иаков — были по-разному, но по-настоящему близки Христу. И сегодня Церковь молитвенно величает их, прося, чтобы их святыми молитвами и мы сподобились быть близкими Господу.

И здесь, братия и сестры, открывается главное утешение для каждого из нас. Господь может быть близок не только Своим родственникам по плоти. Однажды Ему сказали: «Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою». А Он ответил: «Кто Матерь Моя и кто братья Мои?.. Кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь».

Вот что по-настоящему роднит человека с Богом — исполнение воли Отца Небесного. Не происхождение, не положение, не внешняя праведность, а сердце, живущее по воле Божией.

Пусть же Господь Своею благодатью, щедротами и человеколюбием поможет каждому из нас творить волю Отца Небесного, чтобы и мы стали Ему близкими — братьями, сестрами и матерями — в жизни временной и в жизни вечной. Аминь.

Sunday After the Nativity of Christ

In the Name of the Father, and of the Son, and of the Holy Spirit. Amen.

As we continue to celebrate the great and saving mystery of the Incarnation, the Holy Church today directs our attention not only to the very event of the Nativity of Christ, but also to those people who, in a special and intimate way, served this divine mystery. On this day we prayerfully commemorate the righteous Joseph the Betrothed, the holy King and Prophet David, and the holy Apostle James, the Brother of the Lord.

First of all, the Church remembers the holy King David. He is commemorated today not merely as a distant ancestor according to the flesh, but as the king of that spiritual world into which the Savior is born. The earthly world, however, at the time of Christ’s Nativity, remained indifferent to Him. It was occupied with counting its subjects, with concerns of power, order, and administration—and this indifference became the reason for the great hardships endured by the Holy Family. There was no place for them in the house, and thus the Lord was born in a cave, in a manger.

This opposition of the world to Christ was revealed even more sharply in the person of King Herod. Upon hearing of the birth of the King of the Jews, he immediately sought to kill the Child. Unable to accomplish this, he gave way to a powerless rage and ordered the slaughter of all the infants of Bethlehem, taking them, as it were, as hostages of his hatred toward Christ.

How different was the spirit of the holy King David. Scripture tells us that there was no king in Israel more pleasing to God than David. And this was not because he was without sin—we know well his falls—but because of his heart. Suffice it to recall how King Saul, upon learning that by God’s will David would reign in his place, began to hate him and pursued him throughout all Israel. Several times Saul found himself completely at David’s mercy—within arm’s reach—without knowing it. And each time David refused to raise his hand against the Lord’s anointed.

Moreover, when a man came to David with joy, reporting Saul’s death and hoping for a reward, David ordered him to be put to death—for daring to rejoice in the death of the Lord’s anointed, even though Saul had already been rejected by God and was David’s personal enemy. That is why the Church still prays daily with David’s penitential psalms and reads the entire Psalter over the course of several weeks—as a school of repentance and humility of heart.

Today the Church also honors the righteous Joseph the Betrothed, the spouse of the Most Holy Theotokos. His righteousness consisted above all in mercy that transcends the Law. When he learned of Mary’s pregnancy, he, being righteous according to the Law, was obligated to expose her. Yet he chose mercy over the Law—“I desire mercy, and not sacrifice.” He did not wish to subject the Mother of God to shame and judgment, even though by human reasoning he had the right to do so.

This same righteousness was revealed in his care for the Christ Child. Having received a revelation from God, Joseph fled into Egypt together with the Mother of God and the Child, escaping the cruelty of Herod. The desert—waterless, dangerous, and inhabited by wild beasts—gave shelter to the Holy Family. The wilderness concealed those whom the world sought to destroy.

In these holy days the Church also commemorates the holy Apostle James, the Brother of the Lord. According to Holy Tradition, he was the son of Joseph from his first marriage and accompanied the Holy Family in their flight into Egypt, serving the Infant Christ, the Mother of God, and righteous Joseph. After the Ascension of the Lord, James became the first Bishop of Jerusalem and was held in great reverence not only by Christians, but also by the Jews. He accepted a martyr’s death for Christ, being thrown from the pinnacle of the Temple for openly proclaiming the God-Manhood of our Lord Jesus Christ.

These three men—David, Joseph, and James—were each, in their own way, truly close to Christ. Today the Holy Church prayerfully magnifies them and asks that by their holy intercessions we too may be granted closeness to the Lord.

And here, brothers and sisters, lies a great consolation for each of us. The Lord can be close not only to those who are related to Him according to the flesh. Once it was said to Him, “Your mother and Your brothers are standing outside, wishing to speak with You.” But He answered, “Who is My mother, and who are My brothers? … Whoever does the will of My Father in heaven is My brother and sister and mother.”

This is what truly unites a person with God—doing the will of the Heavenly Father. Not origin, not status, not outward righteousness, but a heart that lives according to God’s will.

May the Lord, by His grace, His compassion, and His love for mankind, help each of us to do the will of the Heavenly Father, so that we too may become close to Him—His brothers, sisters, and mothers—in this temporal life and in the life everlasting.

Amen.