Небольшое предисловие от автора

Эти размышления появились как попытка предложить решение проблеме, с которой рано или поздно сталкивается каждый думающий православный христианин. Я предлагаю его читателю с осторожностью и смирением — отдавая себе отчёт в том, что иду здесь отчасти на свой страх и риск. Я не опытный богослов-специалист, и последнее, чего бы я хотел — это чтобы из этих мыслей получилась ересь.

Замечу, что размышление о времени как о чём-то не абсолютном, а тварном и относительном — это не только богословская интуиция. Современная наука и философия также отказываются от ньютоновского абсолютного времени. Эта тема проникла даже в популярную культуру — достаточно вспомнить ряд известных художественных фильмов последних десятилетий, где природа времени ставится под вопрос. Быть может, здесь открывается неожиданная точка соприкосновения между современным научным мышлением и христианским богословским поиском.

Наконец, должен предупредить: язык этого текста местами более категоричен и полемичен, чем того требует строгое богословское рассуждение. Это сделано намеренно — ради ясности, ради того, чтобы благочестивый читатель мог легче уловить суть. Там, где я говорю утвердительно — прошу читать: «так мне представляется», «так я склонен думать». Это приглашение к размышлению, а не вынесение приговора.

Прошу вас по возможности читать внимательно (если нужно — перечитывать), так как я, возможно, не смог всё достаточно чётко сформулировать… и не судите меня строго.

* * *

Часть I

Есть вопрос, который думающий человек в Церкви рано или поздно задаёт себе — и редко получает удовлетворительный ответ. С одной стороны, он слышит: мир сотворён «добро зело», смерть вошла через грех, вся тварь стенает и ждёт избавления от тления. С другой — он знает, что земле миллиарды лет, что задолго до человека жили и умирали существа, что динозавры охотились и вымирали за десятки миллионов лет до первого человека. И эти два знания сталкиваются в нём. Кажется, одно должно отменить другое.

Я хочу предложить, что это столкновение — мнимое. Но не потому, что мы «примирим» веру и науку дешёвой уступкой. А потому что сам вопрос, как правило, ставится неверно.

Три позиции — и общая проблема

Исповедуя Бога Творцом всего сущего, Церковь тем не менее не дала догматического определения о том, каким именно путём мир пришёл в бытие. Поэтому внутри неё существуют разные позиции, и это законно. Назову основные.

Строгие креационисты настаивают на буквальном чтении Шестоднева: шесть дней, исторический Адам, смерти до грехопадения не было. За этой позицией стоит нечто драгоценное — твёрдое исповедание того, что смерть есть враг, а не норма, что тление не входило в Божий замысел. Это не наивность, это богословская верность. Слабость же в том, что для удержания этой позиции приходится вступать в научный спор на чужом поле — а это поле, на котором богословие не всегда чувствует себя уверенно.

Эволюционные креационисты принимают научную картину происхождения видов, видя в эволюции действие Бога, творящего через процесс. Они честны перед сотворённым миром, не боятся науки, хранят величие Творца. Их слабость: трудно удержать историчного Адама и объяснить, откуда смерть как «последний враг» (1 Кор. 15:26), если она была всегда и до всякого греха.

Есть и третий путь, тесно связанный с первым, — так называемый «научный креационизм», попытка доказать сотворение мира научными методами. Намерение благородное, но и здесь концы с концами сходятся не всегда: научные построения этого лагеря нередко не выдерживают проверки.

Что объединяет все три позиции? Все они — каждая по-своему — меряют грехопадение линейной хронологией. Спорят лишь о том, в какую точку на оси времени поставить флажок «грех Адама». А что, если сама эта ось уже по эту сторону грехопадения?

Где мы ошибаемся, ставя вопрос

Грехопадение — не событие внутри времени. Точнее: это событие, которое оставило тварь во времени без Бога. (Можно сказать, что это событие, случившееся с самим временем.)

До отпадения мир существовал в Боге и через Бога. Время было — но оно было наполнено Источником жизни, удержано в полноте. Грех не «вставил» смерть в уже существующий порядок вещей — он оставил тварь наедине со временем, без Того, Кто это время наполнял. И время, предоставленное самому себе, стало тлением.

Поэтому спрашивать «динозавры появились до или после грехопадения» — значит мерить причину той меркой, которую сама причина и создаёт. Это всё равно что спрашивать, где в пространстве находится причина пространства. Вопрос грамматически правильный — но бессмысленный. Если сказать совсем просто — быть может, даже грубо — динозавры появились вместе с грехопадением. Не раньше него во времени, а через него.

Здесь уместно вспомнить преподобного Максима Исповедника. Он различал в каждой вещи логос — Божий замысел о ней, неизменный и неуничтожимый — и тропос, образ существования, то, как этот замысел существует на деле. Грех не повредил логосы творения — Божий замысел о мире остался цел. Но он исказил тропос, способ существования. Тление, распад, одностороннее течение времени к смерти — это черты не первозданного замысла, а повреждённого образа бытия.

Вселенная была перекроена под мерку падшего Адама. Бог, в Своём снисхождении, приладил космос к человеку, который сам уже не мог вместиться в первозданный мир.  

И, думаю, время Богу здесь не помеха.

Часть II

«Вот так — без Меня»

Здесь и рождается, на мой взгляд, ключевой образ.

Падший мир — это мир в состоянии отпадения от Бога. Не мир, из которого Бог ушёл — Он не уходит, ибо даже падший мир держится Им. Но мир, который отверг жизнь в Нём и был оставлен жить своей отпавшей волей. Бог как бы говорит творению: вот так — без Меня.

Борьба за существование, отбор через смерть, выживание сильнейшего, миллиарды лет пожирания одного другим — это не первозданный замысел Творца. Это лицо бытия, предоставленного самому себе. Апостол Павел говорит об этом так: «тварь покорилась суете не добровольно… вся тварь совокупно стенает и мучится доныне» (Рим. 8:20–22). Весь космос, а не только человек, несёт на себе печать отпадения.

Эволюция, таким образом, не опровергает веру. Она описывает, как выглядит мир в состоянии отпадения от Бога. Или, словами, которые мне кажутся наиболее точными: грехопадение породило не просто смерть в мире — оно породило сам тот временной порядок бытия, в котором смерть стала законом жизни. Эволюция — история этого порядка.

О пределе любого описания

Этот мир можно изучать и описывать. Но любое его описание — описание падшего мира, а не первозданного.

Это не упрёк и не похвала в чей-либо адрес. Это просто обозначение предела. Первозданный мир, мир до отпадения, мир иного образа временности — он за пределами любого метода по определению. О нём говорит только Откровение.

Камень, брошенный в воду времени

Если спросить не только о том, что было до грехопадения и что стало после, но о том, как само грехопадение изменило саму природу времени, — то, быть может, поможет один образ, предлагаемый, признаюсь, не без дерзновения.

Грехопадение человека — центра и священника творения — подобно камню, брошенному в воду времени. Волна расходится во все стороны: достигая самого начала — и полагая там новое начало, соответствующее падшему состоянию человека, развитие без Бога, без-божную эволюцию (которая в этом смысле сама свидетельствует о грехе), — и достигая самого конца, до того мгновения, когда «времени уже не будет» (Откр. 10:6). Но весь этот образ становится возможным лишь потому, что время понимается здесь не как абсолют, а как часть самого творения. Иначе сам вопрос — «как событие грехопадения могло определить всю предшествующую ему историю мира?» — оставался бы неразрешимым.

Грех повредил само начало творения. Человек оказался без Бога — как бы от самого начала. И вместо Бога — бесконечное безбожное время, вся эволюция.

Вместо заключения

Скажу честно: изложенное здесь — не «учение Церкви» в догматическом смысле. Церковь учит, что Бог есть Творец, что человек создан по образу Божию, что он пал и спасается во Христе. Как именно устроено время падшего мира — она оставляет нашему благоговейному размышлению.

И всё же это размышление не праздно. Оно снимает ложный выбор — «либо вера, либо разум» — в котором столько людей теряют либо одно, либо другое. Оно возвращает грехопадению его подлинный космический масштаб: не мелкий проступок двух людей в саду, а катастрофа, определившая сам образ бытия тварного мира.

И тогда яснее становится обратное — Воскресение Христово. Если грехопадение оставило тварь во времени без Бога, то Воскресение есть возвращение Бога в тварь — и начало нового образа бытия, где «времени уже не будет» (Откр. 10:6). Динозавры, при всей своей древности, свидетельствуют об одном: весь мир, во всю свою глубину и древность (ветхость), стенает и ждёт того Избавления, которое уже началось в пустом Гробе.

Прот. Евгений Проценко, 2026

Примечание (дополнение) автора

Уже завершив эти размышления, я познакомился с лекцией палеонтолога Александра Храмова (кандидата биологических наук, сотрудника Палеонтологического института РАН), записанной в беседе с философом Алексеем Гагинским. В ней обсуждалась концепция альтеризма (от лат. alter — «иной, другой»): богословского подхода, согласно которому сотворённый Богом мир был принципиально иным, нежели тот, который мы наблюдаем сейчас, а вся наблюдаемая нами вселенная — включая эволюционный процесс — существует уже по эту сторону грехопадения. Этот подход имеет корни у отцов Восточной Церкви — среди них святители Григорий Богослов, Григорий Нисский, преподобный Максим Исповедник; в наше время близко к нему подошёл епископ Василий (Родзянко) в книге «Теория распада вселенной и вера отцов» (М.: Паломник, 1996), а систематически он развит в книге Александра Храмова «Обезьяна и Адам. Может ли христианин быть эволюционистом?» (М.: Никея, 2019).

К моему удивлению, всё это оказалось очень близко тому направлению, в котором самостоятельно сложились мои собственные мысли, — так что предлагаемое здесь размышление, вероятно, просто принадлежит более широкой традиции альтеризма, разве что с несколько иной расстановкой акцентов. Там, где эта традиция описывает два состояния — до и после грехопадения, — я попытался остановиться на самом переходе: не только на том, что мир стал иным, но и на том, каким образом грехопадение породило сам тот порядок времени, внутри которого разворачивается вся изучаемая наукой история. (Правда, я действительно предлагаю лишь некий образ.)

Меня поразило, что и сам Гагинский под конец беседы почувствовал ту же недосказанность и указал на ту же почву. Размышляя о том, куда вознёсся Господь, — вопрос, на который нет ответа при чисто пространственном представлении о мире, — он обратился, вслед за Бергсоном и Хайдеггером, к различию между объективным, линейным временем и временем более глубоким, подлинным, и предположил, что переход из одного состояния в другое можно понять как переход из одного темпорального режима в другой. Он даже заметил, что на эту тему можно было бы написать отдельную статью, соотнеся её с альтеризмом, — хотя сам эту мысль дальше не развил (насколько мне известно). Если у настоящего размышления и есть какая-то ценность, то, быть может, лишь как одна небольшая попытка отозваться на этот открытый вопрос.

Важнее же всего, в конце концов, одно убеждение: время не является абсолютом. Оно тварно, подчинено Богу и не может служить окончательной рамкой для понимания реальности. Когда мы незаметно принимаем линейное, «текущее к смерти» время за единственный горизонт бытия — мы начинаем наделять его тем, что принадлежит одному лишь Богу; а абсолютизация времени есть своего рода его обожение, несовместимое с христианским мировоззрением. То, что время тварно и потому не абсолютно, — не богословская новинка: это, по существу, то, о чём отцы Церкви свидетельствовали задолго до всех этих споров.

Christ is risen!

Dear brothers and sisters, today we hear from the Gospel of John the theologian how Jesus appeared to his disciples after his Glorious Resurrection.

And then we read:

But Thomas (who was called the Twin), one of the twelve, was not with them when Jesus came. So the other disciples told him, “We have seen the Lord.” But he said to them, “Unless I see the mark of the nails in his hands, and put my finger in the mark of the nails and my hand in his side, I will not believe.”

Thomas, whom people gave this second name Unbelieving… But what kind of unbelief it was, and what kind of person Thomas was?

Before the Passions when it was not a secret, that Jews decided to kill Christ, and because of His intention to go to Jerusalem, when the apostles came to realize what it meant for them, Thomas said: “Let us also go, so that we may die with him.” So, he was ready and even calling others to die with the Lord!

He perceived that this is the God of Love, as he gives His life for the people sinners, and Thomas was ready to humble himself with the Lord even to death with him, so Thomas had a good foundation for his faith.

But we still call him Unbelieving, just traditionally, in some of our liturgical texts (just like we call the younger son of the father who repented – a prodigal son, though he is now a penitent son), and today we think about the faith… And how did the unbelieving becomes believing.

So, the question is: “What can bring us to faith?”

And, ultimately, there’s no answer to this question, as it is a mystery… and only God can bring us to faith in Him… In anyone’s own, unique way… and by His all-conquering mercy. But still… He invites everyone, He “wants all people to be saved and to come to a knowledge of the truth” (Tim. 2, 4).

What can bring us to faith?

Let us try to think over the familiar (in both meanings of this word), familiar things of this world, that we all might have gone through in one or the other way. (Or we have heard it from someone, or some talks or stories…)

This is about families, about children and parents… The children, that come from their parents and certainly do see them, or at least, know about their existence…

But do they always respect and love their parents. Yes, they see, and they touch, but do they always follow the advice of their parents, even if that advice is vital for them?

We look at the families where love and respect reign; it seems easy and natural, but when parents, driven by love, have to often make their children do many things, those children, not having enough life experience,  but they humble themselves, and, as they feel it, sacrifice somethings, and they ‘suffer it for now’, so that actually – to be helped by the parents.

There must be respect, there must be love and meekness, for the parents to help them!

Thomas was ready to die with the Lord – The Lord brought him to faith in Him.

It could be different and unique but, it will always be some kind of sacrifice. God is Love, and Faith is always love! Love – is always based on meekness.

And due to what happened to Thomas, we are reasoning about the holy faith, our faith in God, and see why it was revealed to Thomas.

Because we could remember another kind of people who both saw Christ and heard the Gospel proclamation (and remember also the elder son from the parable of the Prodigal Son…), yet remained unbelievers, or as the yesterday’s Gospel says, ‘but some doubted’ (some of those who actually saw Christ risen). The first among them were the Pharisees and Sadducees, who understood Who stood before them, Who had come into this world. These people of the Scriptures, who knew the prophecies well, did not accept Christ. They just did not want God Who is meek, Who is Love… And we should be very careful not to fall into the same temptation, which is not always easily noticeable, and could also me of many kinds…

And also today we, due to the Thomas blessed disbelief, and for our paschal joy to be perfect (so to say, even more than we have heard at the Paschal night from St. John’s Chrysostom’s sermon), we hear a special blessing, one more beatitude, we could say (or, as some preachers say, making us even more blessed than the apostles):

Blessed are the poor in spirit, Blessed are those who mourn, Blessed are the meek,  Blessed are those who hunger and thirst after righteousness…

And the “tenth beatitude” (our “hidden knowledge”) – “Blessed are those who have not seen and yet have come to believe.”

Provided we have the love and meekness of Thomas, and the due respect as a good child, humbly presuming, that just for now we cannot see or understand some things. Amen!

Christ is risen!!!

We have heard again today in the Gospel reading several words, which express the whole meaning of Christian life: Repent, for the Kingdom of Heaven has drawn near (or at hand). This is how Saint John the Baptist taught, and with these words Christ began to preach today.

The Savior came out to preach after John the Baptist was imprisoned: first, people themselves had to do everything they could! And John the Baptist was attracting such people, and is now representing such people.

He, who bore the signs of repentance on and in himself, completed his ministry, and then the time has come for God, who became Man, to start acting.

And now Christ from Judea, where He appeared as One of the Trinity, at the Jordan at Baptism, goes to Galilee, and preaches there.

“The land of Zebulun and the land of Naphtali, by the way of the sea, beyond the Jordan, Galilee of the Gentiles…”

He goes to those who are more open to His word.

“The people who sat in the darkness have seen a great light, and upon those who sat in the region and shadow of death Light has dawned.”

The Galileans were simple people, they were less taught of the Law of God, but there was less distance between what they knew and what they did. That is why Christ begins his preaching among them. (We know that all twelve apostles and almost all of Christ’s disciples during His earthly life were from Galilee. This fact is actually sad, isn’t it?)

However, the second Gospel we’ve read reveals the most essential side: Zaccheus was not Galilean, but like those people (of Galilee of the Gentiles) who felt their half-paganism, he felt guilt for behaving obviously treacherous – both of them thus having obtained this salvific meekness, to listen to the chastisement (accusation) of God and their conscience, and repent…

Repent means change. The word repentance means change of mind, change of heart; and only from there does life itself changes, that is, our actions, words and deeds.

But “repent” also means – to see, as we should clearly see, what we should change, or rather should let the Lord change it in us!

If these words were said to the Jews, that means, they had already had the way to see. That means they have already been given the eyes to see.

What are those eyes?

First of all, these are the commandments they had been given!

“Painstaking fulfillment of the commandments teaches man about his weakness” (4:9)

We can see that the vision of St. John the Baptist (or the vision, the spiritual eyesight of St. Mary of Egypt) led them to the wilderness, the dessert of repentance. The vision of Zaccheus lead the Lord into his house!

But the “healthy” (cf. Mt 9:12) have no need of a physician, and no need of Christ. The vision of the “healthy” (or, spiritually self-sufficient), though they saw and had the same commandments, led them to the cursing of Christ, to the council that betrayed Christ to the Romans for crucifixion… The “healthy” crucify Christ.

We could also try to remember and listen what St. John replied to those who asked him what to do to repent. The advice written in the Gospel (and also read during these days) is as follows:

“Collect no more than what is appointed for you.” And:

“Do not intimidate anyone or accuse falsely, and be content with your wages.”

Two things: temperance in our life and mercy to our neighbour…

We do not get instant rewards from God for doing His commandments, or for living according to our conscience (which is however quite weak), or for being loving to those who hate us (maybe just at the moment of their or our weakness…). They can be self-rewarding, but they can as well lead to an even harder temptation…

What the effort in fulfilling the commandments does – is help open our spiritual eyes, and enable us to really see who and where we are. There is no other way to recognize our infirmities — no one can simply “teach” us about them. On the contrary, many (of this world) would try to blur our spiritual sight… , and we are often not at all inclined to resist it.

The fulfillment of the commandments reveals the ailments (diseases) of the soul and spirit.

Without this foundation, no other virtues are possible. Moreover, virtues themselves, without spiritual poverty, can lead a person into a very dangerous state — into vanity, pride, and other sins…

On the other hand, the words that we have heard today sound so simple, as if this (this foundation) is the only thing necessary, and the Kingdom of Heaven is as near as at hand for those who repent. Amen.

Во имя Отца и Сына и Святого Духа. Аминь.

Продолжая праздновать великое и спасительное таинство Боговоплощения, Святая Церковь в нынешний день обращает наше внимание не только на само Рождество Христово, но и на тех людей, которые в особой близости послужили этой тайне. Сегодня мы молитвенно вспоминаем праведного Иосифа Обручника, святого царя и пророка Давида и святого апостола Иакова, брата Господня.

Прежде всего Церковь вспоминает святого царя Давида. Он почитается сегодня не просто как далекий предок по плоти, но как царь того духовного мира, в котором рождается Спаситель. Мир же земной, в момент Рождества Христова, оказался равнодушным ко Христу. Он был занят переписью своих подданных, заботами о власти, порядке и числах — и именно это равнодушие стало причиной тех великих неудобств, которые испытало Святое Семейство. Не нашлось места в доме — и Господь рождается в пещере, в хлеву.

Еще резче противостояние этого мира Христу проявилось в лице царя Ирода. Услышав о Рождении Царя Иудейского, он сразу пожелал убить Младенца. Не в силах достичь цели, он в бессильной злобе приказал истребить всех младенцев Вифлеема, взяв их как бы в заложники своей ненависти ко Христу.

И совсем иным был дух святого царя Давида. В Писании сказано, что не было в Израиле царя столь угодного Богу, как Давид. И это не из-за безгрешности — мы знаем его падения, — но из-за его сердца. Достаточно вспомнить, как царь Саул, узнав, что по воле Божией Давид станет царем вместо него, возненавидел его и стал преследовать по всему Израилю. Несколько раз Саул оказывался в полной власти Давида — на расстоянии вытянутой руки. И каждый раз Давид отказывался поднять руку на помазанника Божия.

Более того, когда после смерти Саула один человек прибежал к Давиду с радостью, надеясь получить награду за эту весть, Давид повелел казнить его — за то, что он осмелился радоваться смерти помазанника Божия, хотя Саул был уже отвергнут Богом и был личным врагом Давида. Вот почему Церковь до сих пор ежедневно молится его покаянными псалмами и в течение нескольких недель прочитывает всю Псалтирь — как школу покаяния и смирения сердца.

Сегодня Церковь также чтит праведного Иосифа Обручника, супруга Пресвятой Богородицы. Его праведность состояла прежде всего в милости, которая превосходит закон. Когда он узнал о беременности Марии, он, будучи праведным по Закону, имел обязанность обличить Ее. Но он предпочел милость закону — «милости хочу, а не жертвы». Он не захотел предать Божию Матерь позору и суду, хотя по человеческому рассуждению имел на это право.

Эта же праведность проявилась и в его заботе о Богомладенце. Получив откровение свыше, Иосиф вместе с Божией Матерью и Младенцем бежит в Египет, спасаясь от жестокости Ирода. Пустыня — безводная, опасная, населенная хищными зверями — приютила Святое Семейство. Пустыня стала защитой для тех, кто был гоним миром.

В эти же святые дни Церковь вспоминает и святого апостола Иакова, брата Господня. По свидетельству Предания, он был сыном Иосифа от первого брака и сопровождал Святое Семейство в бегстве в Египет, служа Богомладенцу, Божией Матери и праведному Иосифу. После Вознесения Господня Иаков стал первым Иерусалимским епископом, пользовался глубоким уважением не только у христиан, но и среди иудеев. Он принял мученическую смерть за Христа, будучи сброшен с крыла Иерусалимского храма за то, что открыто исповедовал Богочеловечество Иисуса Христа.

Эти три человека — Давид, Иосиф и Иаков — были по-разному, но по-настоящему близки Христу. И сегодня Церковь молитвенно величает их, прося, чтобы их святыми молитвами и мы сподобились быть близкими Господу.

И здесь, братия и сестры, открывается главное утешение для каждого из нас. Господь может быть близок не только Своим родственникам по плоти. Однажды Ему сказали: «Матерь Твоя и братья Твои стоят вне, желая говорить с Тобою». А Он ответил: «Кто Матерь Моя и кто братья Мои?.. Кто будет исполнять волю Отца Моего Небесного, тот Мне брат, и сестра, и матерь».

Вот что по-настоящему роднит человека с Богом — исполнение воли Отца Небесного. Не происхождение, не положение, не внешняя праведность, а сердце, живущее по воле Божией.

Пусть же Господь Своею благодатью, щедротами и человеколюбием поможет каждому из нас творить волю Отца Небесного, чтобы и мы стали Ему близкими — братьями, сестрами и матерями — в жизни временной и в жизни вечной. Аминь.

Sunday After the Nativity of Christ

In the Name of the Father, and of the Son, and of the Holy Spirit. Amen.

As we continue to celebrate the great and saving mystery of the Incarnation, the Holy Church today directs our attention not only to the very event of the Nativity of Christ, but also to those people who, in a special and intimate way, served this divine mystery. On this day we prayerfully commemorate the righteous Joseph the Betrothed, the holy King and Prophet David, and the holy Apostle James, the Brother of the Lord.

First of all, the Church remembers the holy King David. He is commemorated today not merely as a distant ancestor according to the flesh, but as the king of that spiritual world into which the Savior is born. The earthly world, however, at the time of Christ’s Nativity, remained indifferent to Him. It was occupied with counting its subjects, with concerns of power, order, and administration—and this indifference became the reason for the great hardships endured by the Holy Family. There was no place for them in the house, and thus the Lord was born in a cave, in a manger.

This opposition of the world to Christ was revealed even more sharply in the person of King Herod. Upon hearing of the birth of the King of the Jews, he immediately sought to kill the Child. Unable to accomplish this, he gave way to a powerless rage and ordered the slaughter of all the infants of Bethlehem, taking them, as it were, as hostages of his hatred toward Christ.

How different was the spirit of the holy King David. Scripture tells us that there was no king in Israel more pleasing to God than David. And this was not because he was without sin—we know well his falls—but because of his heart. Suffice it to recall how King Saul, upon learning that by God’s will David would reign in his place, began to hate him and pursued him throughout all Israel. Several times Saul found himself completely at David’s mercy—within arm’s reach—without knowing it. And each time David refused to raise his hand against the Lord’s anointed.

Moreover, when a man came to David with joy, reporting Saul’s death and hoping for a reward, David ordered him to be put to death—for daring to rejoice in the death of the Lord’s anointed, even though Saul had already been rejected by God and was David’s personal enemy. That is why the Church still prays daily with David’s penitential psalms and reads the entire Psalter over the course of several weeks—as a school of repentance and humility of heart.

Today the Church also honors the righteous Joseph the Betrothed, the spouse of the Most Holy Theotokos. His righteousness consisted above all in mercy that transcends the Law. When he learned of Mary’s pregnancy, he, being righteous according to the Law, was obligated to expose her. Yet he chose mercy over the Law—“I desire mercy, and not sacrifice.” He did not wish to subject the Mother of God to shame and judgment, even though by human reasoning he had the right to do so.

This same righteousness was revealed in his care for the Christ Child. Having received a revelation from God, Joseph fled into Egypt together with the Mother of God and the Child, escaping the cruelty of Herod. The desert—waterless, dangerous, and inhabited by wild beasts—gave shelter to the Holy Family. The wilderness concealed those whom the world sought to destroy.

In these holy days the Church also commemorates the holy Apostle James, the Brother of the Lord. According to Holy Tradition, he was the son of Joseph from his first marriage and accompanied the Holy Family in their flight into Egypt, serving the Infant Christ, the Mother of God, and righteous Joseph. After the Ascension of the Lord, James became the first Bishop of Jerusalem and was held in great reverence not only by Christians, but also by the Jews. He accepted a martyr’s death for Christ, being thrown from the pinnacle of the Temple for openly proclaiming the God-Manhood of our Lord Jesus Christ.

These three men—David, Joseph, and James—were each, in their own way, truly close to Christ. Today the Holy Church prayerfully magnifies them and asks that by their holy intercessions we too may be granted closeness to the Lord.

And here, brothers and sisters, lies a great consolation for each of us. The Lord can be close not only to those who are related to Him according to the flesh. Once it was said to Him, “Your mother and Your brothers are standing outside, wishing to speak with You.” But He answered, “Who is My mother, and who are My brothers? … Whoever does the will of My Father in heaven is My brother and sister and mother.”

This is what truly unites a person with God—doing the will of the Heavenly Father. Not origin, not status, not outward righteousness, but a heart that lives according to God’s will.

May the Lord, by His grace, His compassion, and His love for mankind, help each of us to do the will of the Heavenly Father, so that we too may become close to Him—His brothers, sisters, and mothers—in this temporal life and in the life everlasting.

Amen.